Среда, 20.09.2017, 00:49 | Вы вошли как Гость | Группа "Гости" | Мой профиль | ВыходПриветствую Вас Гость | Регистрация | Вход

"Вся моя жизнь связана с Советским Военно-Морским Флотом. Я сделал выбор однажды в совсем юные годы и никогда не жалел об этом."

 English

Каталог статей

Главная » Статьи » Статьи о Н.Г.Кузнецове

Г.Кулижников. Проглянет солнце из-за туч

После работы в разных военно-морских госпиталях я попал в Центральную поликлинику ВМФ в Москве. И вот 8 декабря 1968 г. неожиданно последовал вызов к бывшему наркому ВМФ Николаю Герасимовичу Кузнецову, который, будучи в отставке, ни разу не прибегал к нашей помощи, пользуясь услугами только "кремлевской" поликлиники. С медицинской сестрой мы выехали к нему на дачу в Барвиху. Об этом человеке - командире и флотоводце - я слышал много лестного, многое узнал из его книг, а теперь появилась возможность познакомиться с ним.

День стоял морозный. Николай Герасимович уже поджидал нас, прогуливаясь возле калитки. На нем было пальто с поднятым воротником, шапка-ушанка, пушистый шарф, меховые ботинки. Статная осанка, чисто выбритое лицо. Взгляд изучающий, с прищуром. В прихожей Кузнецов представил свою жену Веру Николаевну.

Поводом для приглашения врача явились сердечные боли при быстрой ходьбе, которые после недавнего лечения в больнице снова усилились. Кровяное давление в тот день у него оказалось 145 на 90, пульс 76 ударов в минуту с редкими перебоями. Правда, электрокардиограмма тогда их не зафиксировала. Более того, на ней не было видно и следов перенесенного им в 1955 г. инфаркта миокарда. Услышав при осмотре, что сердце у него немного расширено влево, он пошутил:

- Вот видите, сердце у меня даже широкое, а не просто нормальное.

Разговор наш шел главным образом о характере его болезни. Николай Герасимович с вниманием выслушивал все, что я говорил, ни разу не прервав меня и не возразив. В дальнейшем я убедился, что он всегда так поступает: не останавливает и не одергивает собеседника, дает ему возможность высказаться и изложить свое мнение, а уж потом говорит сам. Я не стал менять лечение, назначенное ему больничными врачами, и заключил:

- Словом, вы продолжайте находиться под наблюдением кремлевской поликлиники, это лучше для вас во всех отношениях, а мы к вашим услугам в любое время дня и ночи.

- Спасибо, - поблагодарил адмирал своим мягким голосом. - Вполне с вами согласен. Надо бы еще годика два поработать и закончить книгу воспоминаний.

- Что вы! - принялся я его успокаивать. - Еще многие годы вы будете работать! - А про себя подумал: "Трудно ручаться за сердечного больного," - и полюбопытствовал: - Чем заняты, если не секрет?

- Вторую книгу компоную. Она будет называться не "Годы войны", как печаталось в "Октябре", а "На флотах боевая тревога".

В прихожей он галантно подал пальто медсестре и проводил нас до машины, где крепко пожал всем руки, не забыв шофера. В речи Николая Герасимовича заметен был наш архангельский говор с легким оканьем, чуть напевным растягиванием и поднятием конца фраз, но диалектные словечки не проскальзывали. Мотор нашего автомобиля завелся не сразу, и Кузнецов опять пошутил:

- В "сердце" вашей машины тоже, наверное, коронарная недостаточность.

Боясь показаться навязчивым и видя, что состояние Николая Герасимовича не внушает особых опасений, я счел неуместным справляться о его здоровье по телефону, как это обычно делал со своими постоянными пациентами, и стал ждать приглашения. Оно последовало через два с половиной месяца - 21 февраля. В прихожей Вера Николаевна сообщила, что Николай Герасимович чем-то расстроен, но не говорит чем. Поднялись в спальню. Адмирал сидел на краю кровати, держась правой рукой за сердце.

- По лестнице вот походил - и давит что-то в груди, - морщась, произнес он.

Ему дали таблетку нитроглицерина и поставили горчичник на область сердца. Боль быстро отошла, и пациент повеселел. Пульс ровный, давление в норме. Я посоветовал два-три дня придерживаться домашнего режима, переменил немного медикаментозное лечение. Он принял все как должное. Рассказал, что две недели назад выписался из санатория, но в последние дни снова зашалило сердце.

- У вас, может быть, были какие-нибудь неприятности?

- Нет, не было, - ответил он и тут же спросил: - Это правда, что адмирал Головко умер не от той причины, какую предполагали кремлевские врачи?

Вопрос меня насторожил. "Не доверяет он им, что ли?" - промелькнуло в голове. Я решительно отверг этот слух, умолчав однако, что присутствовал при анатомировании покойного и воочию тогда убедился в правильности диагноза лечивших Головко врачей. На следующей неделе я дважды звонил Николаю Герасимовичу. По его словам, он чувствовал себя сносно.

В июне, побывав на соседней даче1, я заглянул к Николаю Герасимовичу. Он, как мне показалось, даже обрадовался. На здоровье не жаловался, выглядел гораздо лучше, чем в феврале. Поэтому осмотр мой свелся к контролю пульса и кровяного давления. Затем мы вышли в придачный садик.

- Как идет работа над новой книгой? - спросил я его.

- Сдал в издательство. Теперь отдыхаю и чувствую себя так, будто гора с плеч свалилась. Но скоро издательство возьмется за меня, начнутся всякие согласования, урезки, нудная работа над гранками.

- Вам нравится книга маршала Жукова "Воспоминания и размышления"?

- Хорошо написана. Ничего другого не могу сказать. Недостаток ее, по-моему, в том, что он слабо осветил начальный период войны, когда мы понесли очень большие потери. А он, как начальник Генштаба, мог бы, конечно, более подробно показать этот период, что было бы поучительно на будущее.

- А какова ваша реакция на то, как Жуков отозвался о вас в своей книге?

- Я ожидал, что он сильнее меня разругает, ведь я его, пожалуй, больше ругал. Кое-кто советует мне выступить с опровержением, что Октябрьский, командующий ЧФ, о бомбежке Севастополя в первый день войны доложил сначала Жукову, а уж тот переадресовал его ко мне. Но это - мелочь. С опровержением я выступать не намерен, потому что свое слово уже сказал, а будущие историки разберутся, как было дело...

- Каковы у вас отношения с Жуковым?

- Неважные, - ответил он, чуть помрачнев. - Грубый он человек. Не любил почему-то флот, и мы не находили с ним общего языка. Ну да ладно, расскажите-ка лучше, какие ходят отзывы о его книге.

- Разные. Одни порицают его за недостаточную объективность в описании предвоенных лет, другие, как и вы, - начала войны. Но в целом отзывы хорошие. Большинство ветеранов войны довольны, что он вслед за Штеменко, Рокоссовским и вами объективно оценил роль Сталина в войне.

Да, - вздохнул Николай Герасимович. - Хрущев кое в чем необдуманно поступил со Сталиным. Тот был сложной, противоречивой фигурой. Конечно, у него много было недостатков, но у него же как у Верховного Главнокомандующего было много и положительного, ценного.

- Как у вас складывались отношения с Хрущевым?

- Случилось так, что я целый год не мог добиться рассмотрения на Политбюро судостроительной программы. Министром обороны был тогда Булганин, его замом - Жуков. Я зашел к Жукову, и он сказал, что авианосцев нам не надо. "Ну не надо, так не надо, - говорю, - возьмите и вычеркните. Флот не из одних авианосцев состоит". Наконец вопрос стали рассматривать на Политбюро. Я доложил программу, начались прения, и большинство выразили согласие с нашими предложениями. Но затем слово взял Хрущев, как член Политбюро, и заявил, что он не согласен со строительством авианосцев, сославшись при этом на Жукова. Тут я не выдержал и впервые, кажется, вспылил: "Сколько можно тормозить утверждение программы строительства флота?!" В общем, высказался я тогда резко. И позже, когда Хрущев стал главой правительства, а меня сняли, он будто бы говаривал:

"Подумайте только, на меня Кузнецов накричал!" Когда же к нему стали поступать ходатайства о восстановлении меня в звании, сказал: "А чего он сам ко мне не зайдет?" Но я к нему не пошел.

- Поговаривают, что и Брежнева вы не очень любезно приняли, когда его назначили начальником политуправления и членом Военного совета ВМФ.

- Нет, это - вранье. Дело было так. На XIX партсъезде Брежнева после работы в Молдавии сделали секретарем ЦК, и однажды я заходил к нему по какому-то вопросу. Потом, после смерти Сталина, число секретарей уменьшили и его направили к нам членом Военного совета вместо Семена Егоровича Захарова. Мне было понятно нелегкое положение Брежнева после смещения с секретарей ЦК, и я сам зашел к нему. У нас тогда состоялся хороший разговор, и я выразил надежду, что мы сработаемся. Однако недели через две его перевели замом начальника Главпура, а вскоре он уехал в Казахстан на целину. Так что отношения мои с Брежневым были хорошие. Я знал, что он - человек самолюбивый, с выраженным самомнением, а потому старался ничем его не ущемить...

Следующий мой визит к Николаю Герасимовичу состоялся 9 августа по его просьбе. Пока мыл руки, Вера Николаевна ввела меня в курс событий:

" Последние недели он переживал и нервничал, но стремился не показывать этого. Ему кто-то позвонил из канцелярии Гречко и сказал, что министр обороны назначает аудиенцию на такое-то число, и при этом бестактно добавил, чтобы вице-адмирал не болел к этому времени. Потом Косыгин пригласил к себе, причем позвонил сам. Все это, вероятно, и вызвало волнение Николая Герасимовича.

Кузнецов внешне выглядел хорошо, но пожаловался на сердечные перебои.

- Может быть, у вас были какие-то волнения? - поинтересовался я, памятуя о сказанном Верой Николаевной.

- Да нет, не было. Приглашал, верно, Косыгин, но разговор был хорошим, ко мне даже легковую машину собираются прикрепить. По лестницам вот пришлось походить, не от этого ли стало хуже?

На этот раз электрокардиограмма сердца зафиксировала изменения. Показала она и явления ишемии сердца. Это заставило уложить адмирала на неделю в постель. При прощании Николай Герасимович попросил меня заходить к нему запросто, поинтересовался, откуда я родом, а услышав, что из Шенкурского района, оживился:

- Вот как! Оказывается, мы земляки. Знаю, слыхал про этот район и разбитных шенкурят. У моего дяди там были какие-то родственники.

С этого дня, следуя нашему северному деревенскому обычаю, Кузнецов стал называть меня на "ты". Не скрою, мне это было приятно, но обращаться к нему тоже на "ты" я, естественно, не мог.

18 января 1970 г., совершая лыжную прогулку неподалеку от Барвихи, я подзамерз и осмелился завернуть на дачу к Николаю Герасимовичу, чтобы согреться. Он радушно принял нежданного гостя. Вера Николаевна угостила нас кофе с вареньем собственного приготовления. Затем мы с адмиралом уединились в его кабинете. Меблировку в нем составляли письменный стол со старинной лампой и новенькой пишущей машинкой, подаренной сыновьями, книжный шкаф, два кресла, два стула и кушетка. На стенах - пейзажные картины и две фотографии хозяина: на одной он в форме адмирала флота, на другой в вице-адмиральской с внучкой Олей на коленях. Осведомившись о здоровье, я поинтересовался его распорядком дня и работой.

- Распорядок мой давно уж не меняется, - отвечал он. - После завтрака сажусь за стол, работаю четыре часа, а после обеда ничем серьезным не занимаюсь, иногда вздремну полчасика, потом прогуливаюсь, читаю, отвечаю на письма. Вечером телевизор посмотрю. Пишу и сразу же печатаю на машинке. Спустя какое-то время возвращаюсь к напечатанному, правлю и отдаю машинистке перепечатать набело. Если за день не выдам двух-трех страниц, считаю, что день потерян, и злюсь на себя.

Главным увлечением Николая Герасимовича в последние годы стало чтение. Читал он много, в том числе на английском языке. Не забыл еще испанский и французский. Критически вникал в выходившие воспоминания военных, следил за журнальными публикациями, книжными новинками, не говоря уже о газетах. В тот год порядочно шума было вокруг романа "Чего же ты хочешь?" Всеволода Кочетова.

- Я не порицаю автора за этот роман, - сказал Николай Герасимович.

- Однако Кочетов в нем все-таки не осудил репрессий тридцать седьмого года и конца сороковых - начала пятидесятых, - заметил я.

- Это верно, не осудил. Лично я осуждаю эти репрессии. Они были нашей трагедией.

- А как вы сами переносили несправедливость в отношении себя?

- Тяжко, конечно. Радоваться тут было нечему. Но я всегда утешал себя: проглянет солнце из-за тучи. И, знаешь, проглядывало. Вот и последний раз, когда меня выгнали в отставку и понизили в звании, солнце тоже проглянуло. Не будь этого, я, может быть, и не написал бы своих воспоминаний.

- За что же вас отсудили в сорок восьмом?

- Не меня одного осудили. Осудили еще адмиралов Галлера, Алафузова и Степанова, обвинив нас якобы в передаче англичанам некоторых секретов. Потом реабилитировали. В сорок девятом мне вновь грозила тюрьма. Министр внутренних дел Абакумов, сфабриковавший подлое "ленинградское дело", трижды просил у Сталина санкции на мой арест, но тот так и не дал меня арестовать. Всякие бывали на меня поклепы. Так, один из адмиралов2, которого мне пришлось во время войны выручать из беды, написал в ЦК, что будто бы я из потсдамского домика, где размещался во время известной конференции, вывез всякое добро - сервизы и прочее. Но в этом случае мне не составило труда оправдаться: при въезде в тот домик я приказал адъютанту переписать все его содержимое, а когда мы уезжали, он же все сдал по акту, и акт, к счастью, сохранился. Однако из-за этой кляузы у меня даже на даче копались - искали какие-то трофейные машины.

Чем же тяготила его опала? Потерей власти, звания, благ и положения в обществе? Хотя властолюбия я в нем что-то не замечал, понижением в звании он, как кадровый военный, естественно, огорчался. На людях не показывался в вице-адмиральской форме, предпочитал ходить в штатском. Однако, благодаря своему трудолюбию и упорству, сумел обрести нечто большее - литературное имя. При желании он мог пробиться в члены писательской организации, стать кандидатом и даже доктором военных наук, представив свои труды и книги на соискание ученой степени. Но и к этому у него не было стремления. Он не был тщеславным. Никогда не жаловался на материальные затруднения. По-моему, его больше всего удручала бестактность и несправедливость, которая по отношению к нему, всегда добросовестно и в полную силу тянувшему служебную лямку, была допущена.

- Почему вы взяли адмирала Кучерова начальником Главного морского штаба? Говорят, что Сталин после сказал: "Да уж лучше адмирал Исаков без ноги, чем Кучеров без головы".

- Не знаю, кто придумал это, но точно знаю, что Сталин этого никогда не говорил. А Кучерова взял потому, что на Северном флоте он проявил себя хорошим организатором, на нем там держалась почти вся работа. Он мог стукнуть по столу, и все командиры его побаивались. А в Москве масштабы другие, и одним стуканьем по столу не наработаешь. Он был довольно грубым и не отличался широким кругозором, вот его и невзлюбили в штабе. Но я это понял уже позже.

- Каковы у вас были отношения с Исаковым?

- В общем, хорошие. Мы с Иваном Степановичем неплохо сработались. Когда же я попал в опалу и был уволен в отставку, он прекратил со мной всякую связь, но когда вышла моя книга "Накануне", вдруг стал искать встречи со мной. Но разговора у нас так и не получилось.

С выходом книги "Накануне" Николай Герасимович приобрел широкую известность, хотя у него и до этого сохранялся большой круг друзей и знакомых среди военных, дипломатов, деятелей литературы и искусства. И тем не менее, оказавшись отставленным от главного дела своей жизни - от Военно-Морского Флота, - он испытывал душевные муки человека забытого и будто бы никому уже не нужного. В официальных предпраздничных речах, даже в подписях под некрологами флотоводцев можно было встретить фамилии Октябрьского, Трибуца, Головко, Юмашева, Горшкова, но Кузнецова - никогда. Поэтому, - хотя я и понимал крайне малую весомость моих высказываний, - желая хоть чуточку поддержать в нем душевный настрой, каждый раз в поздравительных открытках подчеркивал его большой вклад в дело достижения нашей победы, а также отмечал доброжелательное общественное мнение, которое сложилось о нем и которое останется в памяти народной.

В начале семьдесят первого года вышла книга "На флотах боевая тревога". Как и предыдущие свои книги, Николай Герасимович подарил ее мне со своим автографом. Нужно сказать, что эта книга имела меньший успех, чем "Накануне". Затмевали ее еще "Воспоминания и размышления" Жукова, пользовавшиеся огромным спросом. К тому же мемуары Кузнецова были написаны, как мне казалось, не с высоты наркома и главнокомандующего ВМФ и в них были обойдены многие острые углы3.

15 апреля я без вызова заехал к Николаю Герасимовичу. Он чувствовал себя вполне удовлетворительно, усидчиво стучал на пишущей машинке. Разговор, естественно, зашел о книге "На флотах боевая тревога". Похвалив ее, я вместе с тем задал ему четыре загодя приготовленных вопроса.

- Насколько урезали вашу книгу?

- Процентов на сорок, - ответил он. - Притупили все острое, выбросили все мои стратегические рассуждения, то есть самое важное. Обидно, конечно, но ничего не поделаешь.

- Какое ваше мнение о широко известном приказе двести двадцать семь сорок второго года?

- Это была необходимая мера, так как армия продолжала отступать. Сталин сказал тогда: "Народ перестает верить в армию". Могу лишь добавить, что приказ этот сыграл весьма положительную роль.

- Помните, вы говорили об адмирале Левченко, написавшем на вас в ЦК партии? А в книге о нем хорошо отзываетесь.

- Во всем должна быть объективность, - сказал он, посерьезнев и насупив брови, показывая этим свое нежелание говорить о данном адмирале.

Вообще, Николай Герасимович главное внимание в своих мемуарах уделял именно объективности. Для этого он кропотливо рылся в архивных документах, особенно в шифровках, более достоверно отражавших динамику и трагизм боевых действий, чем последующие отчеты о них, и меньше заботился о литературной стороне дела, хотя литераторские задатки у него, несомненно, были.

Осенью 1971 г. Николая Герасимовича стали беспокоить головные боли и головокружения, временами подскакивало кровяное давление, он испытывал какие-то загадочные боли в левом боку. С моим коллегой Н.М.Завьяловым и невропатологом А.С.Шубиным мы намекнули ему о необходимости обследования в "кремлевской" больнице. Он повиновался. Там эти боли объяснили так называемым занудистым колитом, связанным с сидячим образом жизни. Николаю Герасимовичу очень понравилось это выражение, и когда у него возникали боли, он нередко говорил: "Опять этот занудистый колит дает о себе знать". А в начале января 1972 г. у него вспыхнул тромбофлебит на левой голени.

Это нас с хирургом С.А.Коляго порядком смущало, так как тромбофлебит у пожилых людей иногда сопутствует опухолевому процессу. Пригласили на консультацию отоларинголога С.И.Вульфсона, поскольку пациент в прошлом подвергался лучевому лечению по поводу полипа гортани и высказывал беспокойство за ее состояние.

- Гортань у вас в полном порядке, на четыре с плюсом, - доложил ему Соломон Исаакович по окончании осмотра.

- Ну, плюс вы мне уже по знакомству поставили, - улыбнулся Николай Герасимович.

В начале мая уролог "кремлевской" поликлиники направил Николая Герасимовича на обследование в больницу, ибо причина болей в левом боку оставалась неясной и полностью не укладывалась в "занудистый колит". Но урологическое обследование не выявило какой-либо патологии в почках, а в конце мая, придя из больницы, он заболел тромбофлебитом левого бедра, который, как и тромбофлебит левой голени пять месяцев назад, удалось довольно быстро купировать.

Жаркое и дымное от пожаров лето семьдесят второго года адмирал продолжал настойчиво работать за письменным столом. Мой визит к нему состоялся 14 сентября. Он выглядел усталым, но довольным. Отвечая на мои вопросы, поведал:

- Фрагменты третьей книги под названием "Главным курсом" вчера отвез в редакцию "Октября", сейчас опять бездельничаю. Жару перенес хорошо, дымка в Барвихе была невелика. Труднее пришлось с юбилеем. Мы планировали отметить мое семидесятилетие только в семейном кругу, но не тут-то было. Пришлось ехать в Совет ветеранов войны. Конечно, мне это было волнительно, и я долго не мог успокоиться. Да, - спохватился он, - чуть не забыл! Вот еще что было. Пионеры поселка Коряжма, что под Котласом, написали мне, что они побывали на моей родине, и попросили моего согласия назвать их пионерский дворец моим именем. Тут я долго не раздумывал, ответил им, что называть дворец моим именем при жизни не годится.

- А почему бы вам будущим летом не съездить на родину, где вы давным-давно не бывали? - предложил я адмиралу. - С удовольствием сопроводил бы вас туда в качестве врача.

Я расписал Николаю Герасимовичу все прелести путешествия на теплоходе от Архангельска до Котласа по раздольной Северной Двине, где он когда-то добровольно вступил в краснофлотцы. Кузнецову пришлась по вкусу эта идея. Но в октябре он лег в "кремлевскую" больницу, дабы не амбулаторно, а в стационарных условиях пройти ежегодное диспансерное обследование. В конце месяца мы с Верой Николаевной навестили его. Первоначально я зашел к лечащему врачу и был ошеломлен: на рентгенограмме в третьем сегменте левого легкого у Николая Герасимовича выявилось затемнение. Он уже знал о найденном у него очажке в легком и был мрачен. На мои слова, что все обойдется, проглянет солнце из-за тучи, отреагировал неожиданно резко:

- Ваше дело успокаивать! - сказал он, естественно, имея в виду не меня одного, а всех врачей.

На другой день консилиум назначил ему противотуберкулезное лечение, что умерило его раздражение, но при повторном консилиуме 15 ноября предложили оперироваться. Николай Герасимович наотрез отказался от операции и выписался из больницы в весьма скверном расположении духа. Пригласил меня к себе. Конечно, мне как врачу надлежало поддержать мнение авторитетного консилиума, но я занял осторожную позицию - душа почему-то противилась подталкивать его немедля под нож - и посоветовал повременить с операцией, ехать пока в санаторий, а там видно будет.

Возвратившись оттуда в январе семьдесят третьего года, Кузнецов рассказывал:

- Никогда еще такого не бывало. Раньше санаторные врачи всегда назначали мне всякие процедуры, диеты и прочее, а тут никаких процедур, никаких диет - ешь что хочешь, пей хоть коньяк - все разрешалось. Смотрели на меня, как на приговоренного к смерти.

Впрочем, он и сам чувствовал себя приговоренным, а потому оставался мрачным, с нескрываемой тревогой ожидая рентгеноконтроля легких, назначенного на май. Я тоже тревожился, так как моральный груз совета повременить с операцией бередил душу. И вот 26 мая 1973 г. Николай Герасимович с нескрываемой радостью сообщил мне по телефону:

- Проглянуло ведь солнце из-за тучи! Ничего у меня не нашли...

Что за очажок был у него в левом легком - так и осталось загадкой. А через день он уведомил меня, что запланированная нами поездка на его родину не состоится, потому что ему все лето придется иметь дело с Воениздатом и, возможно, с гранками книги "Курсом к победе", которую с девятисот машинописных страниц он сокращает до семисот.

Приближался новый, 1974-й год. В канун его Николай Герасимович позвонил мне из санатория "Барвиха" (он отдыхал в нем, как правило, в конце года), что чувствует себя неважно, а выйдя из санатория, прислал 4 января за мной машину. У него появилась общая слабость, пропал аппетит, вечерами температура доходила до 38 градусов. В левом подреберье определялась небольшая болезненность, в анализе крови - повышенное число лейкоцитов. Это меня озадачило. Назначил симптоматическое лечение и предложил лечь для обследования в госпиталь. Уловив мои затруднения в диагностике, Кузнецов не стал возражать.

Но лег он не в госпиталь, а в неврологическое отделение "кремлевки" на улице Грановского из-за появившейся у него слабости в левой руке, что он, по каким-то соображениям, скрыл и от жены, и от меня. В середине февраля я навестил его. Ему было уже получше, слабость в руке проходила. Когда он уже провожал меня, мы заговорили о писателе Федоре Абрамове и его очерке "Вокруг да около". Тут меня осенила мысль организовать встречу этих двух выдающихся, но во многом различных по взглядам моих земляков.

- Ну что ж, приезжайте как-нибудь вместе ко мне на дачу, я хотел бы повидать этого ершистого, талантливого пинежанина,  - откликнулся Николай Герасимович.

Увы, этой встрече не суждено было состояться. 24 ноября, когда писатель Абрамов приехал в Москву на свой авторский вечер в Центральный Дом литератора, Николаю Герасимовичу стало хуже.

Произошло это так. Все лето адмирал, превозмогая недомогание, готовил статьи для журналов "Октябрь", "Знамя", "Вопросы истории" и других, правил гранки книги "Курсом к победе". В октябре к нему приезжали киношники и журналисты из Архангельска, и, по словам Веры Николаевны, он "показал себя хорошим артистом". 28 октября, посетив Барвиху, я застал Кузнецова раскованным и удовлетворенным тем, что он закончил все, что задумал. Однотомник "Курсом к победе" намечался к выпуску в январе семьдесят пятого года.

 

9 ноября у Кузнецова появился чрезвычайно грозный симптом - кровь в моче. Я без промедления выехал к нему, предложил госпитализироваться для обследований левой почки. Но Николай Герасимович предпочел лечь в "кремлевку". 13 ноября он позвонил мне прямо из палаты. На мой вопрос о самочувствии ответил, как всегда, с юмором:

- Узнаешь из газет. - И тут же закончил разговор: - Извини, пришел доктор, будем играть в кошки-мышки.

Спустя неделю я поехал в больницу. Уролог выложил мне результаты обследования:

у больного опухоль левой почки и ему предложена операция. Настроение у Николая Герасимовича, разумеется, было тревожно-настороженным, но он уже дал согласие на операцию, в чем я его искренне поддержал, ибо другой выход - не оперироваться - лишал его всяких надежд. Поговорили даже о предстоящем через день авторском вечере Федора Абрамова.

28 ноября уролог поставил меня в известность, что операция назначена на пятницу, 3 декабря. Поздно вечером 2 декабря Николай Герасимович сам позвонил мне. Голос у него был довольно твердый и спокойный. Он рассказал, как готовят его к операции, и, что крайне поразило меня, спросил, удачно ли прошел вечер Федора Абрамова. В заключение нашего разговора я выразил уверенность, что операция пройдет успешно, что все будет хорошо.

- Ну, я не сомневаюсь в этом. До свиданья, - были его последние слова, сказанные мне.

Во второй половине дня 3 декабря я позвонил урологу. Он сообщил: операция длилась два с половиной часа, оперировал профессор Николай Алексеевич Лопаткин, диагноз подтвердился, но полностью удалить опухоль не удалось. Было совершенно ясно, что диагностика опухоли (с себя я тоже не снимаю вины) оказалась запоздалой, а все наши многочисленные диспансерные, стационарные и прочие обследования с целью более раннего ее выявления - неэффективными. В воскресенье 5 декабря у Николая Герасимовича развился тяжелейший инфаркт миокарда вследствие закупорки коронарной артерии сердца. В 1 час 15 минут 6 декабря адмирал Кузнецов умер.

 

Нескончаемым был людской поток 10 декабря к гробу адмирала в Краснознаменном зале ЦДСА, не все желающие смогли пройти к нему. Кортеж автобусов и машин к Новодевичьему кладбищу растянулся на целую версту. В мою память врезались три пшеничных колоса, символично возложенные Иваном Семеновичем Козловским к его изголовью, а из всех выступлений, прозвучавших на кладбище, - коротенькая речь Владимира Константиновича Коккинаки, которую он закончил словами: "Это был порядочный человек".

Таким и останется в памяти моряков Николай Герасимович Кузнецов - человек высокой культуры, отзывчивый, простой и доступный, истинный патриот нашей Родины, отдавший всю свою жизнь служению Военно-морскому Флоту.

 

1 У тогдашнего Главкома ВМФ С.Г.Горшкова (прим. - Г.К.).

2 Кузнецовым была названа фамилия Г.И.Левченко (прим. - Г.К.).

3 Позднее выяснилось, что из-за цензурных соображений мемуары претерпели значительные переработки и сокращения, были исключены многие аналитические выводы их автора (прим. - Г.К.).

 

 

Полковник медицинской службы в отставке Г.КУЛИЖНИКОВ

Категория: Статьи о Н.Г.Кузнецове | Добавил: glavkom (17.07.2013) | Автор: Г. Кулижников
Просмотров: 787 | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]

Категории раздела

Статьи и материалы Н.Г.Кузнецова [1]
Опубликованные и неопубликованные материалы, написанные Н.Г.Кузнецовым
Из личного архива Н.Г.Кузнецова [15]
Материалы личного архива
Письма о реабилитации [10]
Письма о реабилитации Н.Г.Кузнецова и некрологи.
Статьи о Н.Г.Кузнецове [5]
Опубликованные статьи о Н.Г.Кузнецове
Конференция, посвященная Н.Г.Кузнецову [13]
Материалы конференции 1999 года в ГШ ВМФ

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа